Нередко бывает, что литературные критики собираются всей гурьбой на поминки неудачного романа. Cтарцы садятся в круг и молчат семь дней. Семь. А потом все как один встают со своих мест и расходятся писать раздутые рецензии и комментарии о мертвом.
Зачем?
Кто знает. Может, чтобы заполнить пустоты и недоразумения бедного автора своим формообразующим словесным желе.
Совсем не так с Набоковым. И 'Дар' еще одно [кульминационное] тому доказательство.
Этот роман действительно можно читать на нескольких уровнях: просто по-животному наслаждаясь сдвигами, поворотами и филигранными нахлестами сюжета, не вдаваясь особо в подтекст или же сосредоточенно вслушиваясь и всматриваясь в рассыпанные самим Набоковым подсказки.
На первом уровне перед нами Фёдор Годунов-Чердынцев, молодой талантливый писатель в поисках своего уголка в эмиграционном Берлине 20-х годов. Угол литературный, угол жилищный, угол Зина-любовный.
Берлин переполнен россиянами бежавшими от революции, из которых добрая половина — писатели — талантливые и не очень — перетекающие из салона в салон под разговоры о неясном будущем Русской литературы. Или, шире говоря, о важности роли Художника в обстоятельствах красного режима 'там' и обшарпанного 'здесь' в Берлине.
На втором уровне и трогательная любовь главного героя к Зине, и попытка наладить жилищно-коробковый быт в новой стране, и бесконечная вереница новых знакомств становятся для Годунова-Чердынцева материалом для параллельной, еще более реальной жизни. Литературы.
Никчемные будничные дни, перемолотые и пережеванные через литературный дар набоковского героя как будто приобретают больший Смысл.
[правильно сложенный миф придает смысл хаосу бытия, говорил Аристотель]
У Набокова можно нередко пережить подобный аристотелевский катарсис: помимо основного сюжета половину 'Дара' занимают произведения, написанные собственно Фёдором Годуновым-Чердынцевым.
Т.е. формула романа: жизнь героя в Берлине + отрывки того, что он там пишет.
Нет никакой линейности. Есть облачные, цепляющиеся друг за друга, сгустки жизни. Как бы несколько романов внутри одного романа.
И это нам дарит неповтори-и-и-мый литературный опыт! К тому же у читателя есть все точки зрения (небесные, земные и преисподние), чтобы не просто провожать взглядом героя по его тротуару жизни, но как будто всегда немного обгонять его, забегая вперед. Еще один знаменитый набоковский прием.
Как и во всех великих русских произведениях [а для автора 'Дар' кстати, последний роман, написанный на русском языке] здесь мы становимся свидетелями большого психологического эксперимента, где герои это просто хорошо расставленные фигуры на сцене для того, чтобы поговорить о больших вопросах:
Что такое творческий процесс? Как собирается материал для нового произведения? Можно ли развить художественное сознание и восприятие чувственного мира? Состоит ли главное счастье в творческой самореализации или нет?
'Дар' — сложное произведение, которое выдает себя за простое.
Тому подтверждение, кстати, потрясающие 'Комментарии к Дару' Долинина, которые в три раза толще самого романа.
