Нередко бывает, что литературные критики собираются всей гурьбой на поминки неудачного романа. Cтарцы садятся в круг и молчат семь дней. Семь. А потом все как один встают со своих мест и расходятся писать раздутые рецензии и комментарии о мертвом.

Зачем?

Кто знает. Может, чтобы заполнить пустоты и недоразумения бедного автора своим формообразующим словесным желе.

Совсем не так с Набоковым. И 'Дар' еще одно [кульминационное] тому доказательство.

Этот роман действительно можно читать на нескольких уровнях: просто по-животному наслаждаясь сдвигами, поворотами и филигранными нахлестами сюжета, не вдаваясь особо в подтекст или же сосредоточенно вслушиваясь и всматриваясь в рассыпанные самим Набоковым подсказки.

На первом уровне перед нами Фёдор Годунов-Чердынцев, молодой талантливый писатель в поисках своего уголка в эмиграционном Берлине 20-х годов. Угол литературный, угол жилищный, угол Зина-любовный.

Берлин переполнен россиянами бежавшими от революции, из которых добрая половина — писатели — талантливые и не очень — перетекающие из салона в салон под разговоры о неясном будущем Русской литературы. Или, шире говоря, о важности роли Художника в обстоятельствах красного режима 'там' и обшарпанного 'здесь' в Берлине.

На втором уровне и трогательная любовь главного героя к Зине, и попытка наладить жилищно-коробковый быт в новой стране, и бесконечная вереница новых знакомств становятся для Годунова-Чердынцева материалом для параллельной, еще более реальной жизни. Литературы.

Никчемные будничные дни, перемолотые и пережеванные через литературный дар набоковского героя как будто приобретают больший Смысл.

[правильно сложенный миф придает смысл хаосу бытия, говорил Аристотель]

У Набокова можно нередко пережить подобный аристотелевский катарсис: помимо основного сюжета половину 'Дара' занимают произведения, написанные собственно Фёдором Годуновым-Чердынцевым.

Т.е. формула романа: жизнь героя в Берлине + отрывки того, что он там пишет.

Нет никакой линейности. Есть облачные, цепляющиеся друг за друга, сгустки жизни. Как бы несколько романов внутри одного романа.

И это нам дарит неповтори-и-и-мый литературный опыт! К тому же у читателя есть все точки зрения (небесные, земные и преисподние), чтобы не просто провожать взглядом героя по его тротуару жизни, но как будто всегда немного обгонять его, забегая вперед. Еще один знаменитый набоковский прием.

Как и во всех великих русских произведениях [а для автора 'Дар' кстати, последний роман, написанный на русском языке] здесь мы становимся свидетелями большого психологического эксперимента, где герои это просто хорошо расставленные фигуры на сцене для того, чтобы поговорить о больших вопросах:

Что такое творческий процесс? Как собирается материал для нового произведения? Можно ли развить художественное сознание и восприятие чувственного мира? Состоит ли главное счастье в творческой самореализации или нет?

'Дар' — сложное произведение, которое выдает себя за простое.

Тому подтверждение, кстати, потрясающие 'Комментарии к Дару' Долинина, которые в три раза толще самого романа.